Украина. Житомирская обл. Радомышль. Музей домашней иконы
Как-то раз Эрнст Геккель, учёный-естествоиспытатель, на каком-то приёме трапезничал, случайно усаженный рядом со священником.
Священник попросил огоньку, закурить, Геккель передал зажжённую спичку, но передал неловко, и она погасла.
Священник не преминул съязвить: - О, смотрите, свет науки погас!
На что Геккель блестяще ответил: - В руках церкви это не впервые.
Не буду равнять искусство и науку, но Емельян Пугачёв, принимая в отряд дремучих крестьян, без боевого опыта, примирительно сказал, что пахарь и воин - как две руки при одном человеке.
Тем паче - искусство в руках церкви гасло не менее трагично, чем наука.
Из всех видов искусства важнее нам кино, пока пролетариат безграмотен наиболее прохладный отклик вызывают у меня те, которые бродят рядом с религией.
И в этом плане иконопись - жанр показательный, в котором спичка искусства, попав в крючковатые церковные пальцы, зачахла.
Ибо горячность вдохновения расчленилась и утрамбовалась в прокрустово ложе формализма.
И тем потрясней встречать образчики, тенденцию опровергающие - так называемую икону аматорскую, домашнюю.
То есть икону, рисованную непрофессионалом, любителем, для себя, для семьи, с любовью, для дома.
Икону целительно наивную.
С персонажами, не с этими страшными, пугающими яйцевидными башками и тонкими ножонками-щупальцами, словно сошедшими с хоррор-комиксов про инопланетное вторжение, или из больного сна с горячечным бредом, а с живыми лицами, улыбками, обаятельным житейским несовершенством.
Христианство, лишенное корон, золотых цацок-побрякушек, с выгнанными метлой из храма торговцами.
На уровне души, которая и так, словами Тертуллиана, по природе христианка.
Или, его же словами, "верую, ибо абсурдно".
На уровне дома, села, уюта, материнской любви. Огня в печурке, шороха дождя по старой крыше.
Живая атмосфера таинства, легенды, заступничества Спасителя и Богородицы - которые укрывают страждущих, препроводят в царствие небесных мучеников, а не мучителей.
В музее домашней иконы, самом крупном в Украине, в замке Радомысль, меня помимо общей милой благости этих любовно сотворённых при свете лучины икон, покоряет ощутимый национальный флёр.
Если маститые художники часто стремились к классическим ближневосточным лицам, обрамляли сюжеты Писания библейской же атрибутикой, пользуясь возможность поехать писать Иерусалим с натуры, сельские самоучки такой опции были лишены - и населяли библейские картины теми, кого можно встретить в соседнем дворе, с кем здороваешься, идя по селу.
Оттого эти иконы тёплые - ибо все мы по образу и подобию Его, и каждая мама - Богородица.
А в эти бездонные очи Марии Магдалены влюбляешься так же чисто и трогательно, как в ту, что впервые обожгла сердце столь лавинным, упоительным переживанием.
И эта мозаика лиц на иконостасах сливается не в дохлый чиновничий, бюрократический циркуляр, в которую превратилась церковь, начинавшаяся с катакомб и готовностью идти на эшафот, в любви к человечеству, не деля его на эллинов и иудеев, а, будто бы, в тяжёлый, старомодный бабушкин фотоальбом.
С пожелтевшими фотокарточками, изящно убранными оборками уголками, с которых вдруг выплывают лики тех, кто бытовал столетие до.
Но мать всё так же прижимает к себе сына, любя его безумно, и помня при этом, что "мама, я не для тебя".
А опьянённые наваждением побивают ближнего своего каменьями.
Обнимают друг друга близкие и любимые.
И пылает пожар очередной нечестивой войны.
Словно перечитываешь книгу, и вспоминаешь самые захватывающие сюжеты.
И, вместе с тем, избегаешь глубоко погружаться в отдельные главы, памятуя ужас тамошнего затмения.
Боишься вспоминать себя самого, в тот миг, когда не мог идти, и лишь Он нёс меня на руках, оставляя одиночные следы на песке морского берега.
Интересная и страшная история красивой страны и гордого народа.
Вера которого не ломается даже от калёного железа.
И страшных казематов.
Страшная история, вернувшаяся на новый круг. Страна, глядящая с домашней иконы сестринскими глазами великомученицы Екатерины, подвергнутой страшнейшим из надругательств, но не покорившейся Баалу.